Антипоэтичная поэзия: русский верлибр и второй авангард

Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы предлагаем взглянуть на три стихотворения Яна Сатуновского (1913 – 1982) — лианозовца, успевшего поучаствовать в литературном процессе 1930-х годов, прошедшего войну и написавшего за свою жизнь более тысячи стихотворений, из которых в Советской печати была опубликована только малая часть — его опыты детской поэзии.

Практически ни у одного из стихотворений Сатуновского нет привычных названий — все они пронумерованы в форме каталога, а часть из них была записана на карточках (можно вспомнить известную форму записи стихов на библиотечных карточках, введенную позднее московским концептуалистом Львом Рубинштейном). Стихотворение номер 24 («Мне снилось: я еду на грузовике…») по собственному примечанию автора написано «вероятно, в 1947 году». Сатуновский одновременно как представитель послевоенного поколения и как непосредственный участник боевых действий пытается переосмыслить тему войны и саму форму разговора о войне — пожалуй, не только в поэзии, но и в принципе.

Война в его стихах лишена героического накала, патриотического экстаза, подвига, жертвенности. Так же, как футуристы первого поколения и, например, Владимир Маяковский, ставший для Сатуновского одной из самых лично значимых поэтических фигур, он стремится найти для исключительной темы — темы войны — такие же исключительные средства выражения. Те средства, которые позволят описать уникальность и абсолютную нетривиальность пережитого опыта, не поддающегося передаче рифмованными ямбами и хореями.

Изображение войны у Сатуновского максимально натуралистично, повседневно, но от этого — только более страшно. Отсутствие рифмы позволяет сосредоточиться на первичной характеристике текста — его ритме, приобретающем в верлибре ключевое значение. Ритм здесь определяет само развертывание лирической картины.

Размеренное и довольно обыденное начало («Мне снилось: я еду на грузовике…»), по которому даже нельзя предположить, что действие происходит в разгар боевых действий, сменяется резкими перепадами ритма («Ни / вспышки зеленых ракет / ни / зги”). За ним следует внезапное, одномоментное — «и вдруг», кардинально меняющее тональность ситуации. Стрельба настигает читателя так же внезапно, как и лирического героя текста. Следующий за этим полет пули развернут в четырех ощутимо длинных строках и проживается нами с мучительной долготой. Само ранение показано буквально в замедленной съёмке. Таким же резким становится финал — внезапное пробуждение и выход из сна, с единственным ощущением — «Я жив».

Стихотворение написано Сатуновским в родном городе Днепропетровске (нынешний украинский город Днепр) немногим более чем за год до вступления на должность первого секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева — то есть, той точки, с которой принято отсчитывать начало советской эпохи застоя.

Сатуновский в своём тексте фиксирует именно такое ощущение неопределенности и безвременья. Несмотря на то, что в стихотворении появляются отдельные рифмы и отдаленное подобие строфической организации, цельной структуры здесь так и не складывается.

В первых строчках текста довольно убедительно читается реминисценция из «Медного всадника» — «На берегу пустынных волн / Стоял он, дум великих полн». В то же время, в том безгеройном безвременьи, которое описывает Сатуновский, тот самый великий «он» отсутствует — есть только оставленные, одинокие «Мы», ветер и волны. В остальном — берег пуст.

В отсутствии четкой структуры в верлибре особое значение приобретают не только любые перепады ритма, но и средства звукописи: аллитерации и ассонансы («Ветер дует, как в трубу. / Мы одни на берегу. / На пустынном берегу»¹), подчеркивающие долгое, протяжное завывание ветра. Тот же образ отражается и в графической организации — записанный лесенкой повторяющийся глагол «дует» как бы повторяет движение набегающей под действием сильного ветра волны.

Стихотворение не имеет художественной рамки, кроме даты написания. Текст начинается как разговорное монологическое высказывание от первого лица.

Нет ни рифмы, ни силлабо-тонической организации. Верлибр вновь переносит акценты на ритм — в данном случае, разговорный ритм, ритм мыслей вслух — не вполне упорядоченных, накладывающихся друг на друга, мыслей разочаровавшегося и отбросившего любые ожидания героя — «Все надежды разрушены, / нет, раздавлены, / И так странно / чего-то ждать».

Вторая часть текста — переход от внутренних размышлений к внешней картине города — маркирована изменением ритма. Со строки «Сидеть в чужой квартире…» в тексте явно читается двусложная силлабо-тоника. Появляется пусть и довольно хаотичная, но рифма (окно — кино — «Эскимо» — темно). Упорядочение, ускорение ритма и некоторое усиление динамики (в том числе, с помощью повторов: «как в кино, как летят, летят огни автомашиньи»), тем не менее, не приводит к дальнейшему развертыванию сюжета или изменению состояния лирического героя — ритм вновь замедляется и последняя фраза вновь возвращает к психологическому ощущению из начала текста, лишь подчеркивая контраст между опустошенностью внутреннего мира и бурной жизнью огромного города.