Где смеяться, или Об аномалиях и абсурдных мирах

Любая комическая или литературная аномалия — это всегда игра на контрасте. Чтобы понять, как она устроена, нужно разделить наше восприятие на два модуса: «реальность» (бытовую и конкретную действительность) и «текст» (то, как эта действительность описывается в речи и литературе).

Важно, что эти два модуса соотносятся не как две несходные по природе субстанции, но как разные точки зрения на одни и те же вещи. Аномалия рождается как раз в тот момент, когда текст на бумаге вступает в явное противоречие с привычным нам миром. Дальше возможны два сценария:

• То, что аномально в реальности, может быть абсолютно нормальным в тексте.
  Например, поэт-обэриут Александр Введенский пишет в тексте «Святой и его подчиненные»: «Это зяблик, он не птица». С точки зрения биологии и здравого смысла в реальной жизни отрицать принадлежность зяблика к пернатым по меньшей мере странно. Но в пространстве художественного текста, изначально выстроенном по законам абсурда, это высказывание выглядит органично и выполняет свою эстетическую задачу.
• То, что нормально в реальности, становится аномальным в тексте.
  Если мы перевернем фразу Введенского и напишем: «Это зяблик, он птица» — с точки зрения физического мира всё будет верно. Но для художественного текста это аномалия (лексическая избыточность, тавтология и проч.). Сухое определение, больше подходящее для энциклопедии или словаря, нарушает читательские ожидания от творческого, поэтического текста.

Аномалии могут проявляться в литературе по-разному. Ключевым здесь будет деление на четыре основных уровня: мир, язык, наррация и текст. Каждый из этих параметров может как соответствовать норме, так и быть аномальным. И тут, пожалуй, главное не перепутать пропорции — в некоторых комбинациях смешав всё по формуле, мы получим абсурдный, но осмысленный с точки зрения литературы текст. В иной ситуации, когда все четыре пункта окажутся антинормальными, перед нами возникнет уже не просто абсурдный, а пугающий психотический дискурс.

Чтобы наглядно разобраться в принципах приготовления абсурда по этому рецепту, обратимся к творчеству одного из самых заметных создателей абсурдных миров в русской литературе (и, как и Введенский, обэриута) — Даниила Хармса. Вот, например, такой фрагмент из хармсовской прозы:

Бобров шёл по дороге и думал: почему, если в суп насыпать песку, то суп становится не вкусным. Вдруг он увидел, что на дороге сидит очень маленькая девочка, держит в руках червяка, и громко плачет.
— О чем ты плачешь? — спросил Бобров маленькую девочку.
— Я не плачу, а пою, — сказала маленькая девочка.
— А зачем же ты так поёшь? — спросил Бобров.
— Чтобы червяку весело было, — сказала девочка, — а зовут меня Наташа.
— Ах вот как? — удивился Бобров.
— Да, вот как, — сказала девочка, — до свидание, — вскочила на велосипед и уехала.
— Такая маленькая, а уже на велосипедах катается, — подумал Бобров.

Нарратив текста не вызывает особых опасений: человек шёл, о чём-то думал, остановился возле ребенка, между ними состоялся диалог, затем девочка попрощалась и уехала. Но как только мы начинаем читать текст, фокусируясь на его содержании, сразу становятся заметны введенные автором аномалии.
Сначала Бобров задается абсурдным вопросом о вкусовых качествах супа с песком — это первая речевая и поведенческая странность. Затем логика ломается резким переходом от пения червяку к знакомству, на которое Бобров выдаёт ничем не обусловленное восклицание. Финализирует эту цепочку странностей удивленная реакция Боброва на велосипед.
Перед нами предстаёт нормальный текст с нормальным сюжетом, который рассказывает об аномальном поведении героев с помощью речевых антинорм. Удивление и смех у читателя вызывает именно то, что внутри текста полностью отсутствует реакция на абсурд, которую мы неизбежно ожидали бы увидеть в нашем прототипическом мире.

Ещё один отрывок — из письма Хармса к Тамаре Липавской:

От Бальниса я пошёл в Екатериненский парк и катался на лодке. На всём озере, кроме моей, плавало ещё две-три лодки. Между прочим в одной из лодок каталась очень красивая девушка. И совершенно одна. Я повернул лодку (кстати при повороте, надо грести осторожно, потому что весла могут выскочить из уключин) и поехал следом за красавицей. Мне казалось, что я похож на норвежца и от моей фигуры в сером жилете и развивающимся галстуке, должны излучаться свежесть и здоровие и, как говорится, пахнуть морем. Но около Орловской колонны купались какие-то хулиганы и, когда я проезжал мимо, один из них хотел проплыть как раз поперёк моего пути. Тогда другой крикнул: «Подожди, когда проплывёт эта кривая и потная личность!» — и показал на меня ногой. Мне было очень неприятно, потому что всё это слышала красавица. А так как она плыла впереди меня, а в лодке, как известно, сидят затылком к направлению движения, то красавица не только слышала, но и видела как хулиган показал на меня ногой. Я попробывал сделать вид, что это относится не ко мне и стал улыбаясь смотреть по сторонам. Но вокруг не было ни одной лодки. Да тут ещё хулиган крикнул опять: «Ну чего засмотрелся! Не тебе что ли говорят! Эй ты насос в шляпе!»
Я принялся грести что есть мочи, но вёсла выскакивали из уключин и лодка подвигалась медленно. Наконец, после больших усилий, я догнал красавицу и мы познакомились. Её звали Екатериной Павловной. Мы сдали её лодку и Екатерина Павловна пересела в мою. Она оказалась очень остроумной собеседницей. Я решил блестнуть остроумием моих знакомых, достал ваше письмо и принялся читать: «Здравствуйте, Даниил Иванович, мы очень без Вас соскрючились. Лёня купил…» и т. д. Екатерина Павловна сказала, что если мы подъедим к берегу, то я что-то увижу. И я увидел, как Екатерина Павловна ушла, а из кустов вылез грязный мальчишка и сказал: «Дяденька, покатай на лодке»

На первый взгляд мир этого текста кажется абсолютно понятным — внимание привлекает главным образом аномальная наррация, казалось бы, вполне обыденных событий. Вчитавшись, однако, можно заметить, что и сам художественный мир текста не вполне нормален — хулиганы показывают на героя ногой, а не пальцем, а сам он почему-то никак не может догнать плывущую явно на не таком большом расстоянии от него красавицу. Скрываясь за аномальной наррацией, такая же странная реальность текста проявляет себя постепенно, вызывая комический эффект.