Элегический дистих в русской поэзии

  После Тредиаковского к элегическому дистиху обратился А. Н. Радищев в своем стихотворении «Осьмнадцатое столетие» (1801). Примечательно следующее: во-первых, это закрепление силлабо-тоники, проявляющееся в замене дактилей на трибрахии – прием, который не позволяется поэтам в метрическом (античном) стихосложении, но возможен в силлабо-тонической системе стихосложения. Во-вторых, интересно обращение Радищева к античному наследию не только в форме, но и в содержании. Так, образ кораблекрушения (в стихотворении Радищева являющейся аллегорией крушения надежд Просвещения) отсылает к оде Горация (кн. 1, ода 14), где под тонущим кораблем подразумевается государство, раздираемое гражданскими воинами. Даже структура стихотворения, строящаяся на чередования «картин» и «рассуждений», напоминает о том же римском поэте. Подобное привнесение в античный размер античных образов – совершенно новый подход для русской поэзии, который, тем не менее, скоро станет основным. 

  Следующий шаг развития элегического дистиха – это русская антологическая поэзия, где он использовался преимущественно в эпиграммах. Тем не менее, существовала и жанровая вариация: например, В. К. Кюхельбекер, хотя и писал более привычные эпиграммы («Разлука» (1817) , «К Филону» (1817)), часто прибегал к элегическому дистиху в своих элегиях, так как ассоциировал этот размер с элегиями Тибулла. Примечательно, что, поскольку элегия в русской поэзии уже сформировалась как жанр, в первую очередь характеризующимся особым настроением – печалью, меланхолией и разочарованием, подобная семантика элегического дистиха также закрепилась еще сильнее. Кюхельбекер при этом часто стремился к синтезу «медитативной элегии в духе древних» и «антологической эпиграммой декламационного или увещательного характера»⁷: например, в таких стихотворениях, как «Сократизм» (1817) , «Memento mori» (1817) , «К Пушкину» (1818) и других. 

  Другой поэт начала XIX века, А. А. Дельвиг, также часто прибегал к форме элегического стиха для своих эпиграмм. Интересно, что Дельвиг создавал свои произведения как синтез античного и современного, соединяя в них традиционную для античной литературы статичность описания и образность с личными философскими размышлениями и современными событиями (как, например, в стихотворении «Н. И. Гнедичу» (1823), написанном в честь печати первой песни «Илиады» на русском языке; хотя и тут можно увидеть связь с античностью) . В следовании овидиевых норм Дельвиг непостоянен: он может как в точности повторять римский размер, так и отходить от него

  Элегический дистих в своей антологической поэзии использовал и А. С. Пушкин. Многое он взял у Дельвига: например, стремление сочетать античность и современность; истоки мотивов и тем эпиграмм Пушкина можно найти у его друга-поэта (например, в «Труде» Пушкина можно увидеть влияние «Грусти» Дельвига – и это далеко не единственный случай влияния). Примечателен Пушкин тем, как верен он правилам Овидия: он редко отступает от норм римского поэта так, как другие писатели. Часто поэт также использовал особенность античного размера – его парадоксальность. Нередко Пушкин противопоставлял первую и вторую строку дистиха не только по форме, как того диктовал размер, но и по смыслу. В стихотворении «К переводу Илиады» (1830) используется этот контраст для создания каламбура:

«Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,
        Боком одним с образцом схож и его перевод»⁸

  В стихотворении «Царскосельская статуя» (1830) друг другу противоположны не стихи, а смежные двустишья: в первом рисуется образ обычной девушки, а во втором – статуи.

«Урну с водой уронив, об утёс её дева разбила.
  ‎Дева печально сидит, праздный держа черепок.
Чудо! не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой;
  ‎Дева, над вечной струёй, вечно печальна сидит»⁹

  Контрастны друг другу могут быть и два стихотворения: например, «На статую играющего в свайку» (идеализированное описание юноши, отсылающее к Древней Греции) и «На статую играющего в бабки» (живое и реалистичное описание юноши, отсылающее к жизни русского народа).

  В середине XIX века, говоря об элегическом дистихе, можно также отметить творчество А. А. Фета. Для поэта характерен отказ от верности античному размеру в случаях, где таким образом можно произвести большее впечатление на читателя: как, например, в переводе эпиграммы Марциала «Сабидию». Есть у Фета и элегические дистихи собственного сочинения: в них он уходит от современности и опирается на античную эстетику, используя антологические темы («Кусок мрамора»), образы («Сон и смерть») и стилизованные под античность пейзажные зарисовки («Долго еще прогорит Веспера скромная лампа…»).

  Тем не менее в середине XIX века большинство поэтов не используют элегический дистих для «серьезных» жанров, предпочитая им пародию и сатиру. Так, Козьма Прутков в «Юнкере Шмидте» пародирует жанр элегии (который элегическим стихам не был чужд), а его «Философ в бане» является пародией на антологическое стихотворение Н. Ф. Щербиной. Другой поэт, М. Л. Михайлов, использовал форму элегического дистиха для политической сатиры («Конституционалист», «Недоразумение», «Полицейская гуманность»).