Миф об Орфее и Эвридике остается одним из самых известных и популярных древнегреческих мифов в западной культуре. К истории двух влюблённых обращалось неисчислимое количество творцов на протяжении множества столетий, и каждый из них по-своему интерпретировал античный первоисточник. В этой статье мы предлагаем рассмотреть, как этот древнегреческий миф оказался переосмыслен в мюзикле Анаис Митчелл «Hadestown».
История интерпретации
Несмотря на популярность сюжета в наши дни, в древности история об Орфее и Эвридике упоминалась не так часто – по крайней мере, судя по дошедшим до нас источникам. В древнегреческих произведениях о ней говорится в «Пире» Платона и «Библиотеке» Псевдо-Аполлодора. Однако самые известные вариации сюжета об Орфее и Эвридике были изложены римскими авторами: Вергилием в «Георгиках» и Овидием в «Метаморфозах». Именно эти версии достаточно подробно описывают определенные Теренсом Доусоном1 основные элементы мифа, остающиеся неизменными вне зависимости от авторской интерпретации:
Буквальная или метафорическая «смерть» Эвридики и её нисхождение в «подземный мир».
Горе Орфея.
Нисхождение Орфея в «подземный мир».
Попытка Орфея вернуться к жизни с Эвридикой.
Миф об Орфее и Эвридике неоднократно адаптировался. Во времена Средневековья и начала Нового времени миф осмыслялся аллегорически: часто Орфей отождествлялся с Христом, а Эвридика — с человеческой душой, которую он пытается спасти. В период Возрождения особое внимание уделялосьпограничной природе образа Орфея, его способности пересекать границу между человеческим и божественным мирами. В XIX и XX веках миф вообще и сюжет об Орфее и Эвридике в частности рассматриваются как воплощение коллективного бессознательного, выходящего «наружу»2.
Камиль Коро. «Орфей и Эвридика», 1861 г.
Во второй половине XX века миф об Орфее и Эвридике продолжает использоваться авторами для исследования новых актуальных тем. Среди ключевых драматических произведений, в основе которых лежит эта история, можно отметить «Метаморфозы» Мэри Циммерман и «Эвридику» Сары Рул. Так, в постановке Мэри Циммерман история Орфея и Эвридики рассказывается дважды в разных вариациях. Если первая из них довольно близка к тексту Овидия, то вторая выбирает более оригинальный путь: в свою основу она берет поэму Райнера Марии Рильке «Орфей. Эвридика. Гермес», которая зачитывается актерами прямо на сцене. Так, в пьесе реализуется мотив повторяемости: Орфей, из-за своего архетипического положения в мифе, не может по-настоящему исправить свою фатальную ошибку – и ему остается лишь повторять её снова и снова. Как говорится в самой пьесе, эта история о том, как время может двигаться «лишь в одном направлении». Мотив забвения же раскрывается в образе Эвридики: ее единственной фразой во всем произведении становится только вопрос «кто?» в ответ на слова Гермеса о том, что Орфей обернулся.
В пьесе Сары Рул особое внимание уделяется мотиву забвения: Эвридика и ее отец совершают путь от обретения памяти к ее полному лишению; Орфей, приходя в мир мертвых во второй раз, забывает свою возлюбленную. Кроме того, образ Эвридики в пьесе становится более самостоятельным: героиня помещена в центр повествования, вся история посвящена её переживаниям.
«Hadestown» Анаис Митчелл
В своей пьесе Анаис Митчел трансформирует миф об Орфее и Эвридике тремя способами, каждый из которых мы рассмотрим по-порядку:
Использование образов Аида и Персефоны и их любви как отражение главных героев и их отношений.
Добавление большей психологической глубины и самостоятельности образу Эвридики (а также Персефоны).
Изменение времени и места действия истории.
Аид и Персефона
Итак, одно из ключевых изменений, которое Анаис Митчелл привносит в древнегреческий миф, — это использование образов Аида и Персефоны как двойников главных героев. Конечно, герои эти появлялись в изложении истории как у Вергилия, так и Овидия3 – однако ни в одной из версий они не играли такой большой роли. С одной стороны, их отношения противопоставлены: Орфей и Эвридика, страстно влюблённые друг в друга вначале разлучаются; в то время как Аид и Персефона, чей брак, кажется, находится на гране распада, находят способ восстановить свои отношения. Тем не менее в одной из ключевых композиций мюзикла «Epic III» Орфей прямо сравнивает себя с Аидом, ведь оба они влюблены: «And I know how it was because/He was like me/A man in love with a woman»4.
Связь двух пар героев прослеживается и на уровне сюжета. Так, первая встреча возлюбленных описывается похожим образом: она происходит на лугу с цветами («Flowers, I remember fields of flowers/Soft beneath my heels/Walking in the sun, I remember someone/Someone by my side, turned his face to mine»; «But he fell in love with a beautiful lady/Who walked up above/In her mother’s green field/He fell in love with Persephone/Who was gathering flowers in the light of the sun»). Орфей и Аид также отправляются в путь за своими возлюбленными: Орфей спускается во владения Аида, в то время как сам Аид слишком рано поднимается в «надземный мир», чтобы забрать Персефону обратно. И Орфея, и Аида одолевает страх и сомнения, вернется ли их возлюбленная к ним — это и становится причиной обеих трагедий: Орфей оборачивается, будучи не уверен, что Эвридика не следует за ним; Аид, скучая по Персефоне во время ее отсутствия и страшась, что та не вернется, строит цех, чтобы удержать богиню, но в итоге лишь отдаляет ее от себя.
Кроме того, противопоставляются не только истории любви героев, но и их образы сами по себе: бедный и наивный певец Орфей, своей музыкой способный вернуть весну, и богатый и циничный Аид, чьи цехи создают неестественные, «искусственно созданные» жар и свет. Связаны друг с другом и образы Персефоны и Эвридики. Обе героини постоянно находятся «в движении»: Персефона регулярно совершает переход из мира мертвых в мир живых и обратно; Эвридика же характеризуется как та, кто постоянно убегает («A runaway from everywhere she’d ever been»), она же совершает путь в подземный мир и пытается вернуться обратно.
Передний план — Персефона и Аид (обычно они не такие счастливые); задний план — Орфей и Мойры. Источник: https://hadestown.com/photos
Образ Эвридики
Другое изменение античного мифа, привнесенное Анаис Митчелл, — это увеличение самостоятельности и психологической глубины образа Эвридики (что объединяет мюзикл с пьесой Сары Рул). В традиционной трактовке истории Эвридика выступает лишь объектом любви Орфея: так, Вергилий вовсе не упоминает её имя, а в «Метаморфозах» Овидия единственная ее фраза – это «прости», адресованное возлюбленному. В мюзикле же Анаис Митчелл Эвридика предстает героиней, обладающим собственным характером и способной принимать самостоятельные решения. Она не сразу влюбляется в Орфея и изначально с недоверием относится к его идеализму и даже называет его сумасшедшим. Её страхи и желания раскрываются в песнях «All I’ve Ever Known» и «Flowers»: в них она поет о своем чувстве одиночества, любви к Орфею, размышляет о принятом ею решении. Более того, даже всмерти Эвридики роль играют не только внешние обстоятельства (голод), но и характер героини: именно её приземленность, противопоставленная мечтательности Орфея, и желание материальной стабильности, которую не способен обеспечить возлюбленный, толкает её согласиться на предложение Аида и спуститься в мир мертвых.
Модернизация
Третье изменение мифа в интерпретации Анаис Митчелл – это его модернизация. Так, действие мюзикла происходит не в Древней Греции или Древнем Риме, а в обстановке, напоминающей скорее Америку времен Великой депрессии 1920-х и 30-х годов. Аллюзия усиливается музыкой, находящейся под влиянием джаза, и костюмами героев: примечательно, что несмотря на фразу Орфея о том, что тот играет на лире, в самой постановке он вместо нее использует гитару – инструмент, куда более подходящий для начала XX века. Кроме того, значительные изменения претерпевает мир мертвых. В песне «Wait for me» подробно описывается география этого места, и в ней соседствуют как довольно традиционные река Стикс и охотничьи собаки, воющие у ворот (в которых можно узнать Цербера), так и элементы, характерные скорее для современных промышленных зданий или тюрем: колючая проволока, бетонные стены. Сам подземный мир становится фабрикой: в песне «Chant» он описывается как «неоновый некрополь» с угольными вагонами и бочками из-под масла, автомобилями и даже электросетью. Рабочими же здесь становятся умершие, находящиеся в постоянном страхе, утомленные невыносимыми условиями труда: «Everybody slaves by the sweat of his brow/The wage is nothing and the work is hard/It’s a graveyard in Hadestown». Здесь они неизбежно теряют всю свою индивидуальность, забывая о том, кем были до этого. Аид же становится не просто богом царства мертвых, а скорее богатым промышленником, владеющим огромный фабрикой, «старым злым начальником» («mean old boss») для всех рабочих. Интересно, что мотив связи бога мертвых и богатства можно заметить еще в античной культуре: сам Гомер называет Аида «Плутоном», то есть «богатым». Его обращение к своим подчиненным как к детям напоминает не заботливого отца, а скорее диктатора: в том числе и потому, что рабочие вторят словам Аида монотонно и хором, как бы подчеркивая своё подчиненное положение безликой массы.
Подобная модернизация мифа, однако, является не просто украшением. Она вводит в повествование новые, актуальные для современные зрителя темы. Например, тесная связь мотивов смерти и богатства, ярче всего выраженная в переосмысленном взгляде на мир мертвых, в мюзикле помогает поднять проблемы капиталистического общества и классового неравенства. Так, весь основной «квартет» героев находится на противоположных концах классового положения: если Аид и Персефона невероятно богаты, то Орфей и Эвридика, наоборот, не раз характеризуются как «бедные». Более того, классовое неравенство становится причиной ключевого события: «смерти» Эвридики, которая, желая спастись от нищеты и голода, соглашается на предложение Аида и спускается в подземный мир. Представление же мёртвых в роли рабочих можно прочитать как буквализированную метафору того, как в современном мире работа может лишить человека любой жизни, помимо неё, заставив забыть о себе самом.
Миф о смене времен года также получает новую трактовку: из-за конфликтов в отношениях Аида и Персефоны, вторая не проводит должного времени наверху, в мире живых, а это в свою очередь ведет к климатическому кризису, напоминающим современным зрителям о глобальном потеплении. Противостояние индустриального мира Аида и природного — Персефоны, в котором окружающая среда страдает, также оказывается особенно актуально.
Образ Орфея
Интересно также рассмотреть, как в мюзикле Анаис Митчелл трансформируется образ Орфея. С одной стороны, сохраняется одна из ключевых его черт в античной традиции – невероятная сила его музыки. Орфей, как несколько раз повторяется в мюзикле, «тронут богами» («touched by gods»): только он оказывается способен создать песню, способную пробуждать к жизни природу, трогать чувства людей и богов. Лишь Орфей оказывается способен сочинить «песню любви» Аида и Персефоны, которая приведет мир в равновесие: «Take what’s broken, make it whole/A song so beautiful/It brings the world back into tune/Back into time» В ней нет слов, однако ей они и не нужны — лишь с помощью музыки герои могут выразить свое чувство: «And there were no words for the way that you felt/So you opened your mouth and you started to sing:/La-la-la-la-la-la-la». Уникальность и сила песни подчеркивает избранность Орфея.
С другой стороны, Орфей предстает наивным мечтателем, настолько увлеченным своим искусством, что не замечает мир вокруг: в песне «Chant» он не слышит предупреждения Гермеса и просьбы о помощи Эвридики. Анаис Митчелл также намеренно делает образ Орфея менее героическим: в мюзикле не упоминается поход аргонавтов, в котором он принимал участие, а путь в мир мертвых он находит не самостоятельно, а с помощью Гермеса. Интересен также и кульминационный момент всего мюзикла: поворот Орфея к возлюбленной. В этой версии мифа меняется «интрига» всей сцены: если в у Овидия вопрос состоит в том, идет ли за Орфеем Эвридика, то в постановке Анаис Митчелл все устроено по-другому. Зритель знает, что возлюбленная верно следует за героем, и, таким образом, главной загадкой сцены становится вопрос, сфокусированный на Орфее: обернется ли он.
Орфей исполняет песню. Источник: https://hadestown.com/photos
Повторение и переосмысление
Важную роль в постановке также играет мотив судьбы, повторения. Особенно сильно с ним связаны образы Мойр (в оригинале они даже названы «Fates», что схоже с английским «fate» – судьба). В античности наиболее распространенным было представление о трех Мойрах (хотя существовали версии и с одной, и с двумя): Лахесис, определяющая судьбу человека, Клото, прядущая нить жизни, и Атропос, перерезающая нить. Отражение этой идеи можно увидеть и в мюзикле Анаис Митчелл, где три героини чаще всего действуют как одна. Мойры в постановке тесно связаны с мотивом повторения мифа, и, в случае сюжета об Орфее и Эвридике, трагическим концом. Нередко они подталкивают героев к повторению собственной судьбы, уже «написанной» в мифе: они настаивают на том, чтобы Эвридика приняла предложение Аида, они убеждают Аида не отпускать возлюбленных без испытания. Они же вмешиваются в кульминационный момент: когда Орфей поднимается на поверхность вместе с Эвридикой, именно Мойры вселяют в него неуверенность и страх: «Who are you?/Who are you to lead her?/Who are you to lead them?/Who are you to think that you can hold your head up higher than your fellow man?» Однако важно отметить: у персонажей все же есть свобода воли. Так, в песне «If it’s True» Орфей ставит под сомнение слова Мойр о невозможности изменения мира и необходимости «плыть по течению», чем вселяет надежду в рабочих мира мертвых. Тем не менее роль фатума в постановке нельзя отрицать. В этом Анаис Митчелл наследует античным авторам, в чьих версиях сюжета также фигурировали Мойры и идея судьбы: в версии Вергилия именно они похищают Эвридику в финале истории, а у Овидия Орфей в связи со смертью Эвридики подчеркивает, что он не имеет власти над судьбой.
Эвридика и Мойры. Источник: https://hadestown.com/photos
Мотив повторяемости, однако в мюзикле связан не только с образом Мойр. Вся постановка изначально показана как история, уже не в первый раз рассказанная Гермесом: «It’s an old song/And we’re gonna sing it again». Анаис Митчелл, тем не менее, делает этот элемент мюзикла не исключительно трагедийным. Так, рассказывать одну и ту же историю снова — это не неизбежное повторение, а попытка каждый раз изменить ее трагический конец: «See, someone’s got to tell the tale/Whether or not it turns out well/Maybe it will turn out this time». Это подтверждается финальной сценой в песне «We Raise our Cups»: все герои поднимают свой бокал за Орфея, который в это время бродит по земле в одиночестве — все они, однако, восхваляют не его успех, а стремление и упорство в желании изменить все к лучшему.
Повторение также часто используется Анаис Митчелл на уровне текста. Так, в мюзикле можно заметить дихотомический принцип: одна фраза или диалог может значить совершенно противоположные вещи в зависимости от контекста. Пример — фраза «It’s you» Орфея, в ответ на которую Эвридика говорит «It’s me». В первый раз этот диалог используется в момент, когда влюблённые воссоединяются в мире мертвых, в во второй – в сцене их прощания. Эта антиномия между повтором и вариацией важна в контексте осмысления мифа в мюзикле Анаис Митчелл. Совмещение старого и нового можно заметить и в том, как в постановке смешиваются античная и модернизированная трактовки истории. Так, описание новой интерпретации Орфея как «бедного молодого юношу» («poor young boy») можно принять за устойчивый эпитет, напоминающий о древней эпической поэзии – настолько часто он упоминается в тексте. Элементы первоначального мифа остаются и в сцене «смерти» Эвридики: попытку Аида уговорить героиню отправиться вместе с ним Гермес называет битвой между певчей птицей и гремучей змеей («Songbird versus rattlesnake»), где Аид отождествляется со второй. Таким образом, символы смерти в оригинальной версии истории как бы «объединяются» в один образ.
Таким образом, Анаис Митчелл в мюзикле при интерпретации античного мифа об Орфее и Эвридике сочетает два противоположных принципа: с одной стороны, модернизация, а с другой – обращение к античному осмыслению сюжета. Объединяя элементы из этих двух путей, она создает новую историю о силе музыки, судьбе, любви, и, конечно, надежде.
- Hagan T. B. It’s An Old Song, But We’re Gonna Sing It Again: The Myth of Orpheus & Eurydice in Modern and Postmodern Theatrical Performance. — 2022. — 126 с.
- Lucie Corriat. La comédie musicale Hadestown et le mythe d’Orphée: Master en langues et lettres anciennes et modernes. Finalité spécialisée: sciences et métiers du livre: защищена 02.03.22 / Lucie Corriat.- Louvain-la-Neuve, 2022. — 18 с.
- Ne’eman, Yasmin. An Old Song: Analyzing Hadestown // University of Massachusetts Undergraduate History Journal. 2025. № 8.1.
- Webb S. «We’re Gonna Sing It Anyway»: Tragedy and Love in Adaptations of Orpheus and Eurydice. Graduate College of Bowling Green State University — 2025 — 161 с.
Текст и веб-вёрстка: Анна Лисина
Редактура: Екатерина Годяева
Иллюстрация: сцена из мюзикла «Hadestown». Источник: https://hadestown.com/photos
Примечания
- Dawson T. The Orpheus Complex. // Journal of Analytical Psychology. 2000. № 45.2. С. 245–266.
- Lucente G. L. The Creation of Myth's Rhetoric: Views of the Mythic Sign. // Comparative Literature Studies. 1981. № 18.1. С. 50–68.
- В произведении Овидия любовь героев прямо сравнивалась: «Если не лжива молва о былом похищенье, — вас тоже/Соединила Любовь!» (здесь и далее цитируется по: Публий Овидий Назон. Любовные элегии. Метаморфозы. Скорбные элегии; пер. с лат. С. В. Шервинского. М. : Художественная литература, 1983. 516 с.
- Здесь и далее цитируется по: Mitchell A. Working on a Song: The Lyrics of HADESTOWN. Penguin, 2020. 272 с.